На построссийской территории последние 95 лет без перемен. Покойники всё также поклоняются покойникам. А последние в свою очередь всё также вдохновенно имеют податливые, аморфные тала первых. Такая вот обоюдоострая либида получается, однако.

Оригинал взят у pilgrimminstrel в Классический диалектический дискурс (логика третьего пути)


( Read more... )

Сказал Христос: "... во всем, как хотите, чтобы с вами по­ступали люди, так по­ступайте и вы с ними". (Матф. 7:12).
Горазд народ на творчество, на интерпритации, на ремиксы. Так он ныне трактует слово Господа: "Во всём, как могут поступить со мной люди, так поступаю и я с ними". С тем и живёт, с тем и входит в каждый Божий день, как на битву.
Воистину, от Любви до ненависти один шаг.

Ну право же надоело ежедневно читать, видеть, слышать, как русские люди поливают друг друга грязью, до хрипоты спорят, отстаивая истинность исключительно своего отношения к некоему Путину. Вот ведь вопрос! Вот проблема! Будто и поговорить больше не о чем дружка с дружкой. А кто он, собственно, такой, чтобы некогда Великий народ брызгал слюной по его ничтожному поводу. Бог? Царь? Мудрый учитель? Не хочу более пустословить о никчемной, надуманной проблеме. Всё что я об этом думаю, изложено в моей книге, и рассуждать об эдакой пустяковине более не имею ни желания, ни времени. Ежели кто грамотный, прочтите сами: http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2469455


"- За что ты себя так мучаешь, человече? Всё-то ты ищешь счастья себе, всё-то копаешь изрядно кучу мусора, именуемую мудрствующим лукаво разумом общечеловеческими ценностями. А знаешь ли, в чём твоё счастье? Помнишь ли заблудшей, одурманенной памятью, что составляет истинную ценность для человека вообще и для Русского в частности? Не знаешь…. Не помнишь…. А жаль. Значит, жили мы и трудились, не покладая рук, на ниве Русской государственности, выходит, что напрасно.

- Чего ищешь ты? О чём радеешь? О свободе? А знаешь ли, что она весьма относительна? От чего освободиться чаешь? От кого? Будучи сам тварью, ты не можешь быть свободным вполне. Вся твоя свобода заключается лишь в самостоятельном выборе кому поклониться. Отцу ли? Купцу? Что принять как непреложную ценность бытия? Любовь ли созидающую, творящую, соединяющую в единый монолит даже самые разрозненные индивидуальности? Хотя, вместе с тем строго спрашивающую и судящую, но на то ж она и Любовь - не чета похоти. Дитя своё ведь наказуешь, любя. А девке блудливой всё готов посулить, отдать, простить, покуда не овладел уступчивым продажным телом. А там, что твой склероз. Всё позабыл, и что посулил, и что получил. Люба ль тебе такая забота, коль сам, что та девка, на торг вышел?

- Ныне заместо Любви ПРАВО тебе посулил заморский купчина. И ты повёлся, принял, как драгоценную пилюлю от всего. А что есть право? Что за зверь такой? И чем так пригрело тебя это лихо? Чем прельстило? Что оно стОит, то право, если без Любви? И право, и свобода, и справедливость, о которых так много говоришь ты. И даже власть. В первую очередь власть.

- Помнишь ли, как стоял ты под татарином на поле Куликовом? Помнишь, как золотилась заря первыми лучами солнышка, как утренние птички щебетали да заходились этим своим переливчатым перезвоном аж до самозабвения? Как каждая травинка, каждая былинка, каждая козявушка мира Божьего, пробуждаясь от сна, ликовала новому дню, новому сегодня, не ведая до времени, что для многих, ой как для многих завтра уже не настанет? Всякая тварь бессловесная счастлива этим незнанием. Но не ты. Ты ведал. Знал всецело и совершенно, что это солнышко ласкает тебя, может статься, в последний раз.… И боялся.… Да, боялся.… Как не хорохорься ты сегодня, что не говори высокопарно о героизме, о непреклонности русского духа, о решимости пострадать за отечество и Христа его … боялся и трепетал всеми клеточками души человеческой. И именно потому, что она человеческая - не деревянная, не железная, обездушенная и обезличенная. А трепетная, живая, желающая, жаждущая жизни, никак не представляющая себе иного, помимо жизни, способа существования. Да и кому хочется умирать, особенно когда так явно, так жизнеутверждающе пробуждается природа, когда каждая клеточка организма, каждая наималейшая частичка своего собственного Я настолько тонко и слитно настроена в унисон со всем сущим в мироздании, со всем живущим и зовущим жить, что и передать, представить себе нельзя. Когда настолько ясно и отчётливо видишь, слышишь, понимаешь, ощущаешь, что вот она жизнь, вот она какая есть на самом деле, непередаваемая, неописуемая никакими словами никаких самых богатых и щедрых на определения языков. Какая она тонкая, неуловимая, необъятная в своей малости, что осознать и ощутить её возможно только в минуты неотвратимой близости смерти. А смерть близка была как никогда. Она бродила в среде твоей, касаясь тебя костлявой лапой, обдувая тебя ледяным дыханием своей близости, как трепетная невеста жаром любви брачное ложе, аж мурашки по коже. Она выбирала себе жертвы. Отсчитывала, отмеряла своё. Снисходительно ухмылялась упрямству, нежеланию твоему, несогласию ни в какую уступать ни капельки, ни наималейшей капелюшечки от вот этого самого ощущения единства со всем сущим, живым, пусть безмерно далёким, но неимоверно близким в эту минуту. И чему уступать, на что менять – на безликое, отстранённое, неподвластное никакому пониманию небытие. Это же какое насилие над душой?! Какую нечеловеческую муку, боль, терзание испытывает она бедная в минуты неотвратимой близости смерти?! Настолько одна только эта мысль противоестественна её беспредельной сущности, настолько дикая, до самых выворачивающих на изнанку судорог противная её природе, что в одночасье легко, как глотнуть воздуха, можно лишиться рассудка.

Так что же держало тебя перед лицом неотвратимости смерти? Что не позволило отвернуть? Что дало тебе силы, не отвернувшись, устоять, выстоять? Умирая, не умереть во век? Право? Какое же право сильнее и естественнее права на жизнь? Свобода? Что может быть глупее и безумнее чем свободный, ничем не навязываемый выбор того, что более всего противоречит самому понятному и самому органически естественному желанию человека – желанию быть? А ведь ты сознательно выбрал небытие, предпочёл его бытию пот татарским ярмом. Может, справедливость? Но разве справедливо ждать от тебя пожертвования самым дорогим, самым ценным, к тому же созданным вовсе не тобой, но дарованным тебе туне, ради того, что ты сам никогда не увидишь, не сможешь воспользоваться, заплатив непомерную цену? Что же так неистово и прочно держало тебя супротив калёных татарских стрел вопреки здравому смыслу, логике, устоявшемуся уже, врождённому у нескольких твоих поколений страху и трепету перед несокрушимой, жестокой, казавшейся неотвратимой как Божья кара ордой? Что, если не Любовь и основанная на ней Вера? Любовь к Родине, к России, к твоему маленькому, но до боли родному селу, с которым неизменно связано всё понятие твоего собственного значения и предназначения. Любовь к соратнику, который, если не ты, то он уж непременно, … но почему же он, а не ты? Любовь к женщине – матери, жене, дочери – настолько явная, понятная, осязаемая каждой клеточкой твоего естества, что без неё Любовь к Богу лишь пустая, фанатичная обрядовость. И Вера, нерушимая Вера в то, что эта твоя Любовь созвучна, сопричастна, в какой-то степени даже соизмерима той Любви, ради которой Кровь и Крест стали однажды единственно возможным средством для спасения человечества. Твоя сопричастность Христу, общая природа твоего сегодняшнего креста Его Кресту, Его оживотворяющая, деятельная Любовь зародила, возродила в сердце твоём ту самую Любовь, позволившую тебе встать, и выстоять, и победить.
 Да, именно Любовь и ничего более.

Ты хочешь сказать, что и сегодня ты готов встать и победить? Верю, что встать готов. Даже верю, что победить не прочь. Но кого победить, против кого встать? Вернее, за кого? За того упыря, что ты в красный угол определил? А кто тебе сказал, что там его место? Откуда ты взял, что он нужен России? Что ты вынес из своей истории? Чему научился? Чем наполнил своё сегодня и преисполнишь своё завтра? Знаешь ответ? Не даёшь ответа…. Всё, что тебе удалось вынести из уроков прошлого, чему научиться – это жёсткая, даже жестокая вертикаль власти с одной стороны и либеральные общечеловеческие ценности в угоду жидовствующему  западу с другой. Вот на двух этих антагонизмах ты и пытаешься усидеть как на двух стульях. Мечешься, мечешься бедный, сталкиваешься лбом сам с собой до боли, до судорог, кровью собственной умываешься, злишься сам на себя, борешься изо всех сил.… А с кем борешься? С тенью… с блефом… с жалкой отрыжкой… с собственным отрицанием себя самого. Ведь того, против кого ты восстал, попросту нет. Его не существует, пойми. Он иллюзия, блеф, пена морская в бушующем океане противоборства антагонизмов. Он мусор и в прямом, и в переносном смысле этого слова. Твои неуёмные либералы-демократы обвиняют его в авторитаризме, в узурпации власти, в попрании закона, в неприкрытой лицемерной лжи. И они правы – он таков. А насквозь прокрасневшие лжепатриоты, рыдающие по Сталину, напротив - в либерализме и продажности западу. Так ведь и эти правы. Кто же он? А никто. Он живёт и властвует, пока ты, разделившись сам в себе, лупишь себя же по башке обеими руками то красной, то белой дубиной и упиваешься переменчивой победой над собой, добивая в безумном восторге остатки себя. Повторяю и хочу, чтобы ты понял это всей своей печёнкой – его попросту не существует, он пустое место, господин НИЧТО. Он то, что всплывает, когда бурлит, и газики пузыриками так Буль-Буль-Буль. А всплыв однажды, уже не тонет. Бесполезно с ним бороться, оно… он… - впрочем, без разницы - воняет только тогда, когда его трогают, когда под ним бурлит и вздымает вверх всякую гадость. Не тронь. Перестань сам в себе делиться на либералов и патриотов, на сталинистов и демократов, на русских и жидов, повернись сам к себе лицом, вернись в себя - в Русского, в Православного, веками объединяющего в себе сотни народов и народностей, множество вер и верований, сложившего, спаявшего из этой многогранности великую культуру и действительно великое государство, сильное, могучее, непревзойдённое таким единством разнообразия. Тогда он сам рассосётся, разложится на ингредиенты и удобрит собою благодатную почву Российской государственности. Такое уж у него свойство."

И пришёл змей. И дал человеку искус ослушаться единственной заповеди Бога. Женщине дал его, потому что мужчина всё равно ничего бы не стал пробовать раньше женщины. А та, увидав, «что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел». (Быт. 3. 6). И вошёл стыд в человека, и подвинул Любовь в сердце и разумении его, и та отошла в сторонку потому что стала уже не чиста. Открыл стыд глаза человеку, мужчине и женщине открыл их. «И узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания». (Быт. 3. 7).

Глуп и неразумен человек, когда стыд в нём сильнее Любви. Ибо «опоясание» ищет он не лишь на тело своё, но ещё более на душу свою, когда видит вдруг, что она нага. Скрылся нагой человек от Бога, говорившего ему: «Кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?» (Быт. 3. 11).

«Прости меня, Господи, прегрешил я пред Тобою и мерзок теперь в очах твоих, - сказала Любовь в человеке, и горькие слёзы покаяния потекли по челу её. – Если хочешь, прости меня и восстанови Любовью Своею из состояния падшести в достоинство сыновнее, которое утратил я». Но голос стыда в человеке оказался сильнее, потому ответствовал человек Богу, желая скрыть свой позор: ««Жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел». (Быт. 3. 12). Ты сам виноват во всём. И жена виновата, которую Ты мне дал, потому и виноват Ты. А я что? Я лишь жертва обстоятельств».

С тех пор стыд прочно поселился в человеке и живёт в нём по сей день, укрывая его призрачным «опоясанием» самооправдания от всех других тварей земных, от самого себя, от Любви, от Бога.


Продолжение следует.

Сегодня полгода как умер Максим. Мой сын.

С утра я встал пораньше и засобирался на кладбище. Помянуть. Повидаться. В который раз попросить прощения. Он ушёл так рано, так внезапно, и я не могу примириться с мыслью, что не досказал ему, не сделал для него самого главного, что должен был. И буду должен теперь всегда, до конца дней своих. Вот и еду, чтобы ещё раз попытаться отдать неоплатный долг, хотя заранее знаю, что с кладбища уйду ещё более обременённый.

Сын похоронен далеко, в другом городе, в котором он родился, жил со своей матерью – моей первой женой, где умер, можно сказать, у неё на руках. Судьбы наши разошлись, разбежались как тараканы в разные стороны, когда Максимке было полтора годика. Он и пришёл-то в этот мир, будучи уже обречённым на сиротство, на безотцовщину при живом отце. Так, к сожалению, бывает. Так произошло и с ним. С нами.

Дорога длинная, а в виду московских пробок ещё и скучная, утомительная. Разумеется, к месту я добрался с приличным опозданием. Самым последним, когда уже все собрались вокруг аккуратного холмика, занесённого, словно лёгким пушистым покрывалом, свежевыпавшим за ночь снегом. Тишина и покой погоста, полное отсутствие какого-либо движения и чьих бы то ни было следов окрест обволакивало душу состоянием незыблемости и постоянства, ощущением близости, даже прикосновения к вечности. И только крещенский мороз, яркое, в полнеба солнце и резкие порывы холодного северного ветра возвращали к действительности, к жизни.

У нас есть такая традиция – зажигать на могилке прямо под крестом тоненькую церковную свечечку. Пока она горит – мы вместе с покойным. Разговариваем, рассказываем новости, которых он так и не успел узнать, сообщаем о невзгодах, теперь уже не способных нарушить его покой, о радостях, которыми искренне, как дети, делимся с ним. Кто-то молится, кто-то плачет, кто-то нервно курит в сторонке. А как догорит свечечка, растает в махоньком, но горячем, живом язычке пламени - тут и конец свиданию. Вот и в этот раз мать Макса запалила живой огонёк и поставила подле креста, как когда-то зажгла трепетный и жаркий свет его жизни естеством своим. Могла ли она тогда подумать о свечечке кладбищенской?

Огонёк вспорхнул, задышал еле-еле, оглядел новый для себя мир, в котором ему предстоит прожить короткую, но полную энергии, испепеляющую саму себя жизнь, и встал в полный рост, утверждая себя, заявляя о себе: «Аз есмь!». Вдруг незваный порыв студёного ветра налетел, заколыхал робкую, не окрепшую ещё жизнь, обрушил неумолимый диктат своей власти на слабенькую, неискушённую попытку пробыть на земле хоть сколько-нибудь полезно и важно для окружающих. И умчался восвояси истреблять другие несмелые нарождающиеся огоньки горячей жизни. Свечечка погасла. Но уже через пару мгновений опять задышала, затрепетала, вновь обретая в неуёмной жажде бытия и силу, и стать, и смысл. Это повторялось вновь и вновь, и всякий раз крохотный, еле дышащий огонёк оказывался сильнее могучего, не знающего пощады ветра.

- Странно, - произнесла в изумлении мама Максима. – Несколько раз я зажигала свечку, и она неизменно гасла при каждом новом порыве ветра. А теперь живёт, не смотря ни на что. Хотя ветер сейчас вроде бы сильнее, а она горит себе, сопротивляется и не думает сдаваться.

Так огонёк догорел до конца, пока свечечка не растаяла от его жаркой силы. И ни разу не погасла.

Мы засобирались домой.

- Это Максим, наверное, тебя ждал и нас держал, - сказала она мне. – Не хотел, чтобы мы уехали раньше, не дождавшись тебя. Хотел видеть нас всех вместе.

Через три дня, двадцать седьмого января ему исполнилось бы двадцать шесть лет.

Оригинал взят у ayakko_stamm в Новый роман "Путешествие в Закудыкино".

Оригинал взят у ayakko_stamm в Обгаженные.

Когда-то давным-давно, на самой заре человечества, когда не было ещё ни войн, ни предательства, ни вообще зла на земле, миром правила Любовь. Она ходила по  планете голенькая, не ведая ни стыда, ни похоти. Она примиряла собой огонь и воду, льва и лань, мужчину и женщину, человека и Бога. Она знала, что такое «хорошо» и сообщала это всем, живущим на земле. И все в ней это тоже знали. Тогда не существовало ни закона, ни ослушания, ни наказания. Они попросту были не нужны, им не было места ни в сердцах, ни в сознании тварей земных. Царственный человек владел миром и населяющими его тварями, Любовью управлял ими, Любовью судил их, Любовью же украшал ими мир. И был для царственного человека лишь один единственный запрет. Даже не запрет, а заповедь, данная ему Богом с Любовью. С Любовью и заботой о нём «заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь». (Быт. 2. 16,17).
Так было очень долго. Очень давно.

Продолжение следует.

Вслед за разумом и душою, так щедро подаренными нам Господом, без сомнения можно поставить в один ряд дар слова, язык, украшающий человека, как брачный наряд пылкую неискушённую невесту. Выделяющий его из ряда прочих тварей земных тем уж, что не позволяет сокрыть от постороннего наблюдателя всю полноту неиссякаемой людской глупости.

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=2469455